Дмитрий Певцов: в моем лексиконе появилось слово «грех»

Журнал "Фома" 9 июля 2013
2478

Как связаны книга «Несвятые святые» и легендарный спектакль «Юнона и Авось» театра «Ленком»? Что общего между Морисом Бежаром и Вячеславом Полуниным? Чем актерские семьи отличаются от всех остальных? Об этом и многом другом «Фоме» рассказал народный артист России Дмитрий Певцов. 8 июля ему исполняется 50 лет.

 

Обряды стали Таинствами

— Вы не боитесь открыто говорить о вере в Бога? Ведь известных людей часто упрекают в том, что они, мол, просто позитивный имидж себе создают, а на самом деле они — ух какие…

— Я готов к такой критике. Ведь то, что я увидел в себе самом, когда начал приходить к православной вере, — это никаким критикам не снилось. Причем мне, видимо, предстоит еще и еще себя узнавать. Поэтому поделом мне, если кто-то будет говорить обо мне правду, и заранее спасибо каждому такому критику. Кстати, жена моя советует поменьше о своей вере распространяться. В этом действительно есть опасность — выпускать пар из котла: сейчас я на людях говорю о том, что хочу двигаться путем веры и т. д., а на самом деле вот пришел сегодня на съемки — и поддался такому приступу гнева… И не мог с ним справиться. Пытался молиться — все равно никак. Все по старым рельсам. Ну, потому что я же прав — как же так! Поэтому, может быть, в какой-то момент я перестану говорить о вере с журналистами и буду бороться сам с собой уже молча… А критики пускай говорят все, что считают нужным. Я им не судья.

— В своих интервью Вы упоминали, что Вас «перевернула» книга архимандрита Тихона (Шевкунова) «Несвятые святые». Чем она Вас так зацепила?

— Для меня открылся совершенно новый и совершенно иной мир, с которым я, оказывается, был незнаком, — мир Православной Церкви. Не то чтобы я о нем ничего не знал (мы в семье крещеные, с женой венчались), но просто никогда не обращал внимания ни на него, ни на людей, которые в этом мире существуют. После прочтения «Несвятых святых» у меня появилось настоятельное желание познакомиться с автором этой книги и с ее героями, а главное — заглянуть в этот мир Церкви глубже. Я пришел в храм, а дальше счастливым образом сложилось так, что мы познакомились и с самим отцом Тихоном, а по его совету мы с женой нашли духовника. Я начал осознанно ходить в храм. Открытие за открытием. Это касается и моих внутренних ощущений и того, что происходит вокруг. То, что раньше было чем-то отвлеченно-историческим, книжным — Литургия, молитва, исповедь, Причастие, — все наполнилось реальным содержанием, ожило. Обряды стали Таинствами. Теперь они несут для меня совершенно конкретные смыслы. Конечно, я не до конца, наверное, постиг все это сердцем и душой, но начал понимать как минимум головой. Иисус Христос для меня теперь — не мифологический персонаж наподобие древнегреческих богов. Нет, Христос — это конкретный человек. Богочеловек. И лично в моей жизни Он играет вполне конкретную роль. Православие стало осязаемым. Узнаю, как надо молиться, пытаюсь следовать, и постепенно это превращается в потребность. Я нахожусь на самом начальном этапе воцерковления — и чувствую себя человеком, у которого вдруг открылись глаза. 

Вера и атрибуты

— Кто-то приходит к вере через романы Достоевского, кто-то — через книгу «Несвятые святые». А может ли, на Ваш взгляд, театр как вид искусства стать той  дверью, через которую человеку откроется мир православной веры?

— Один мудрый монах из Алек-сандро-Невской Лавры в поделился мыслью, что в определенный исторический период в Советском Союзе театр в каком-то смысле — естественно, совершенно не в прямом — частично взял на себя функции Церкви. Понятно, что сравнивать театр с Церковью в принципе невозможно, но невозможно отрицать и то, что, когда начались гонения, когда храмы закрывались и разрушались, театр стал тем местом, где многие люди удовлетворяли свои духовные потребности.

Я, с одной стороны, понимаю, что правильный, хороший театр должен нести большое и светлое, любовь, добро и т. д. С другой стороны, сейчас мы радуемся даже тому, что люди хотя бы просто пришли и просто переключились, передохнули и отвлеклись от своих проблем. Я не знаю, что именно должно произойти на сцене, чтобы человек через это вдруг начал искать свой путь и свет в своей душе. В то же время лично у меня было несколько театральных потрясений. Балет «Болеро» Равеля в постановке Мориса Бежара — я видел, как из Кировского театра выходили счастливые люди со слезами на глазах. Все в тот момент пребывали в добре и любили друг друга. Что-то похожее я испытал на спектакле Вячеслава Полунина «Снежное шоу». Когда и взрослые, и дети, и старики — словом, абсолютно все были счастливы. Помню, что после окончания спектакля еще полчаса сидел и не мог уйти, думая, что теперь надо либо проситься к Полунину восемнадцатым клоуном, либо уходить из профессии, потому что на этом фоне то, чем занимаюсь я, — просто недостойно и мелко. Очевидно, великие театральные произведения — не обязательно драматические — могут человека каким-то образом направить в правильную сторону.

— Как вообще вера для Вас сочетается с профессией?

— Недавно мне сделали предложение сыграть в пьесе Радзинского. И я понимаю, что ее персонаж мне интересен, в том числе и потому, что за последнее время я что-то новое узнал о себе и о Православии. Когда на сцене появляется свечка или крест — это для меня не просто атрибуты, не просто реквизит. Это конкретные вещи с однозначным смыслом и предназначением, которые есть и в моей реальной жизни. Сейчас все предложения по работе делятся на те, где мне есть что сказать как человеку, который совершенно определенным образом относится к Православию, и на остальные, где может быть неожиданная профессиональная задача или денежный интерес, но ничего важного от себя я сказать не смогу.

— По-Вашему, чтобы поднять тему веры в Бога, на сцене обязательно должны быть какие-то атрибуты — свеча, крест? Ведь вера — это внутреннее, это состояние души…

— Дело не в атрибутах, можно обойтись вообще без них. Дело в материале. Знаете, у меня есть такая традиция: если мой спектакль заканчивается раньше, чем спектакль жены, я еду к ней в «Современник» смотреть финал ее спектакля. И на днях я смотрел «Три сестры» — последние двадцать минут. Зашел в зал, порадовался — семьсот человек зрителей, все сидят тихо. А спектакль долгий — четыре часа. В финале три сестры говорят о том, как и зачем жить, и как было бы хорошо знать, что будет дальше… И Чехов приводит этих трех молодых женщин к одной вещи — к смирению. Во время спектакля в каждую из сестер мы, зрители, влюбились. И в финале видим, к чему они приходят. Одна отказывается от греховной любви, вторая — от девичьих мечтаний, а старшая принимает как судьбу то, что личного счастья у нее никогда не будет в принципе. Чехов, которого обычно воспринимают как далекого от Православия человека, проявляется здесь действительно по-христиански. Это восхищает.

— В конце мая Вы участвовали в концерте, посвященном Дню славянской письменности и культуры. Что Вас побудило принять это предложение?

— Изначально — тщеславные мотивы, честно говоря. В тот момент голова у меня настолько была забита съемками, репетициями, спектаклями и прочим, что я, согласившись, толком не понял, куда меня зовут петь, в связи с чем, о чем это… Просто мне сказали, что речь идет о Красной площади — отлично! — играет оркестр министерства обороны — круто! — и просят исполнить песню из кинофильма «Белорусский вокзал». Но когда я попал на первую репетицию, до меня вдруг дошло, с чем связан концерт и каковы масштабы всего мероприятия. И вот тут я, честно говоря, сильно заволновался, хоть и пою эту песню тридцать лет. Вот тут я понял всю ответственность. И перед собой, и перед теми, кто слушал этот концерт.

 

Как важно испытать стыд

— Что после прихода к вере тяжелее всего в себе менять?

— Самые тяжелые перемены, понятное дело, внутренние. От внешних вещей проще отказаться. Но есть огромная сила привычек души. Инерция чувств, которые приходят из моей прошлой жизни. Хотя «прошлой» ее называть все-таки неверно: это все еще мое настоящее, оно никуда от меня не делось… Но наступил момент, когда я понял, что нельзя не только дурно поступать по отношению к кому-то, но сам гнев — никому не видимый, даже на уровне мысли — уже грех. Пытаться поймать себя во время возникновения такого чувства или когда мысли убегают в сторону греховных (как я сейчас уже понимаю) помыслов — вот это страшно тяжело. А привычки так себя ловить никогда за всю жизнь не было. Очень сложно мысли и чувства направлять как-то по-новому, они все срываются на старые рельсы…

— Некоторых в Православии смущает исповедь — присутствие священника, вроде как постороннего человека…

— Исповедуешься прежде всего перед Господом Богом, а священник, который тебя слушает, — просто свидетель. Как некая физическая констатация факта того, что ты исповедуешься. Ведь не священник в данном случае главное, а твоя искренность. И все же очевидно не зря придумано, что должен рядом с тобой на исповеди стоять человек — потому что покаяние неотделимо от стыда. И этот стыд важно испытать. Ведь психология — хитрая вещь: мы-то всегда ищем себе оправдания, что, мол, мы хорошие (особенно по сравнению со многими другими), и нам очень трудно признаться себе, насколько мы плохие. А в Православии же, как я для себя понимаю, ты видишь себя тем более настоящим, чем более осознаешь свои грехи. Но открывать их в себе — это радость: значит, есть шанс через покаяние от этого греха избавиться. И ты становишься лучше, чище, светлее — но в этом свете очень хорошо становятся видны все новые и новые грехи, о которых ты раньше даже не подозревал. И так до бесконечности…

— А какую роль в Вашей жизни играет духовник?

— Это совершенно отдельный человек, к которому ты можешь прийти не только на исповедь, а просто поговорить. Ведь иногда даже с близким человеком трудно поделиться какими-то своими сомнениями, недоумениями и страхами. Неизвестностью, в которую ты попадаешь и не знаешь, что делать. Потому что близкие люди, как и ты, живут в этом же мире здесь и сейчас, у них свои проблемы, свои страхи и недоумения. А духовник — в частности, если это монах — все-таки живет другой жизнью. Он на наши проблемы смотрит и видит их с совершенно другой стороны. Ему проще объективнее ответить на наш вопрос.

— Существует мнение, что в мире артистов крепкая семья — это чаще исключение, нежели правило. Вправду ли что-то в профессии мешает созданию крепкой семьи, и есть ли от этого какое-то лекарство?

— Это расхожее мнение, что актерские семьи — некрепкие. Просто о семьях шахтеров, вагоновожатых и клерков «желтая» пресса почти не пишет. Я убежден, что у всех на самом деле все одинаково. А если профессия накладывает на семейные отношения вот такой отпечаток — значит, грош цена этой любви и этой семье. Для нас с женой работа — это работа, а семья — это семья. И никакого «лекарства» нет, мне кажется. И не нужно. Если два человека начинают жить и дышать параллельно, понимая, какое счастье им дано, не только головой, но и всем сердцем и душой, — они будут это беречь. 

 

«Юнона и Авось»

— Заставил ли приход к вере поменять отношение к прошлым ролям и к тем, которые Вы продолжаете играть? Нет ли внутреннего конфликта между старым репертуаром и новым мировоззрением?

— После того как я что-то начал понимать о христианстве, появились вещи, на которые я отныне не соглашусь. И если раньше я мог о них рассуждать с позиции профессии — дескать, интересно ломануться вот в такой неоднозначный образ — сейчас я отказался бы от много, от чего бы не отказался год назад. Но главное, вера меняет отношение к тому, как и зачем ты в принципе выходишь на сцену. Дело в том, что репертуарный театр, «рабом рампы» которого я являюсь, — это конвейер, и психологически довольно тяжелый — одни и те же роли приходится играть часто и много лет подряд*. Устает организм, нервы. Психика защищается — возникает цинизм, пренебрежительное отношение к зрителям, соответственно, к себе и к работе в целом. Раньше мне это казалось просто непрофессиональным, но теперь в моем внутреннем лексиконе существуют слова «грех» и «бесы». И когда подобное возникает, я пытаюсь с этим бороться уже именно как с грехом, а не просто как со «своими недостатками»: ленью, усталостью, цинизмом и т. д. То, что я раньше совершенно спокойно оправдывал, теперь никакому оправданию не поддается. Существуют грехи, это — один из них. Такова объективная реальность.

— Вы играете графа Резанова в легендарном спектакле «Юнона и Авось» в «Ленкоме». Для своего времени он был фактически прорывом — впервые всерьез со сцены звучали молитвенные песнопения, поднималась тема святости брака…

— Да, хотя, когда я вводился в этот спектакль, я вообще не понимал, о чем там поют, мало что знал о Православии в тот момент, мне приходилось задумываться, как нужно правильно креститься, чтобы не перепутать. Сейчас я чувствую огромную радость, когда работаю в этом спектакле и слышу эти хоры. Играть в «Юноне и Авось» — для меня это именно человеческая, а не актерская возможность совершать часть молитв прямо на сцене. Я понимаю, что спектакль заряжен любовью, несет свет и добро — мне это не дает расслабляться. После прихода к вере я стал его больше ценить. И тщательнее готовиться, и трепетнее к нему относиться — в том смысле, чтобы самому в нем ничего не испортить.

— А какие еще работы в театре или кино стали для Вас по-человечески уроком или открытием?

— В профессии такого, кажется, не случалось. Каких-то серьезных изменений во мне как в человеке роли не произвели. Это ведь ремесло, работа. Если роль проникает в тебя слишком глубоко — значит, психика разбалансирована и профессия начинает залезать в быт и в обычную жизнь. Я считаю себя профессионалом, работа заканчивается, я «выключаюсь» — и иду домой. Не в том смысле, будто «вычеркнул и забыл». Нет,  но я не чувствую, чтобы какие-то роли оставляли кинжальный след в душе на всю жизнь. Я к этому отношусь спокойно. Повторюсь, это не более чем работа. Пищу для размышления и нравственные уроки дает сама жизнь. Разговоры с близкими людьми, в первую очередь с женой: она очень глубокий человек с аналитическим складом ума и читает в десять раз больше, чем я.

— Разговоры о вере иногда считают «высокими материями»…

— Для меня это совершенно конкретные понятия. Это духовная практика. Либо я стремлюсь так жить на самом деле, либо я в это просто играюсь и живу как угодно. Я пытаюсь начать жить, используя эту духовную практику. Не знаю, получается ли. Я, конечно, вижу невооруженным глазом какие-то изменения в себе — в мыслях, отчасти в поступках, в желаниях. Но это только самое начало, а конца этому пути, если задуматься, нет и быть не может.

Журнал "Фома"

Фото 1, 2 — Владимир Ештокин.

Фото 3 — Дмитрий с супругой Ольгой Дроздовой и сыном Елисеем на фестивале искусств "Черешневый лес", 2012 г. Фото Picvario.

Статьи

Православный календарь

Помоги ближнему...

Работа портала «Православие.By» осуществляется по благословению Высокопреосвященного митрополита Филарета, почетного Патриаршего Экзарха всея Беларуси. Сайт не является официальным приходским или церковным изданием. Белорусский православный информационный портал «Православие.By» ставит перед собой задачу показать пользователям интернета истинность, красоту и глубину Православия. Если вы хотите задать вопрос или высказать свое мнение по поводу сайта или статей, напишите нам, воспользовавшись почтовой формой. Обратная связь.

© 2003-2019 Православие.By - белорусский православный информационный портал. Мнение авторов материалов не всегда совпадает с мнением редакции.
При перепечатке ссылка на Православие.by обязательна.
Православное христианство.ru. Каталог православных ресурсов сети интернет